24 | 06 | 2019

Владимир Набоков

 

Владимир Набоков (1899—1977) успел издать до революции в России две тоненькие книжки стихотворений. Расцвет его творчества приходится на годы эмиграции. Волею судьбы он оказался ярким представителем двух литератур — русской и англоязычной. В той же степени он проявил себя как в прозе, так и в поэзии. Причем если как прозаик он в нашей стране достаточно (хотя и далеко не полно) известен, то его поэзия представляется для читателя «белым пятном», которое и должна заполнить в какой-то мере эта страница.  nabokov image 

 

 

rus

 

«РОССИЯ»

Не все ли равно мне, рабой ли, наемницей,

   иль просто безумной тебя назовут?

Ты светишь... Взгляну — и мне счастие вспомнится

   Да, эти лучи не зайдут.


Ты в страсти моей и в страданьях торжественных,

   и в женском медлительном взгляде была.

В полях озаренных, холодных и девственных,

   цветком голубым ты цвела.


Ты осень водила по рощам заплаканным,

   весной целовала ресницы мои.

Ты в душных церквах повторяла за дьяконом

  слепые слова ектеньи.


Ты летом за нивой звенела зарницами;

  в день зимний я в инее видел твой лик.

Ты ночью склонялась со мной над страницами

  властительных, песенных книг.


Была ты и будешь. Таинственно создан я

  из блеска и дымки твоих облаков.

Когда надо мною ночь плещется звездная,

  я слышу твой реющий зов.


Ты — в сердце, Россия. Ты — цель и подножие,

  ты — в ропоте крови, в смятенье мечты.

И мне ли плутать в этот век бездорожия?

  Мне светишь по-прежнему ты.

  Крым, 1918 г.

 


 vospominaniia

 

 

«UT PICTURA POESIS*»

                  M. В. Добужинскому

Воспоминанье, острый луч,

преобрази мое изгнанье,

пронзи меня, воспоминанье

о баржах петербургских туч

в небесных ветреных просторах,

о закоулочных заборах,

о добрых лицах фонарей...

Я помню, над Невой моей

бывали сумерки, как шорох

тушующих карандашей.


Все это живописец плавный

передо мною развернул,

и, кажется, совсем недавно

в лицо мне этот ветер дул,

изображенный им в летучих

осенних листьях, зыбких тучах,

и плыл по набережной гул,

во мгле колокола гудели — собора

медные качели...


Какой там двор знакомый есть,

какие тумбы! Хорошо бы

туда перешагнуть, пролезть,

там постоять, где спят сугробы,

и плотно сложены дрова,

или под аркой, на канале,

где нежно в каменном овале

синеют крепость и Нева.


1926 г. 

________

* Поэзия как живопись (лат.) — Ред.

 

 

pora

 

«ПРЕЛЕСТНАЯ ПОРА»

В осенний день, блистая, как стекло,

потрескивая крыльями, стрекозы

над лугом вьются. В Оредежь глядится

сосновый лес, и тот, что отражен,—

яснее настоящего. Опавшим

листом шурша, брожу я по тропам,

где быстрым, шелковистым поцелуем

луч паутины по лицу пройдет

и вспыхнет радугой. А небо — небо

сплошь синее, насыщенное светом,

и нежит землю, и земли не видит.


Задумчивый, в усадьбу возвращаюсь.

В гостиной печь затоплена, и в вазах

мясистые теснятся георгины.

Пишу стихи, валяясь на диване,

и все слова без цвета и без веса —

не те слова, что в будущем найдет

воспоминанье. В комнате соседней

играют в бикс: прерывисто, по капле,

по капельке сбегает тонкий звон.


Как перед тем, чтоб на зиму уехать,

в гербарий, на шершавую страницу

кладешь очаровательно-увядший

кленовый лист, полоскою бумаги

приклеиваешь стебель, пишешь дату,

чтоб вновь раскрыть альбом

благоуханный,

да вспомнить деревенский сад, найдя

багряный лист, оранжевый по краю,—

так, некогда, осенний ясный день

я сохранил и ныне им любуюсь.


1926 г.

 

 

 

lubov

 

 

«ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ»


В листве березовой, осиновой,

в конце аллеи у мостка,

вдруг падал свет от платья синего,

от василькового венка.


Твой образ легкий и блистающий

как на ладони я держу,

и бабочкой неулетающей

благоговейно дорожу.

И много лет прошло,  и счастливо

я прожил без тебя, а все ж

порой я думаю опасливо:

жива ли ты, и где живешь.

Но если встретиться нежданная

судьба заставила бы нас,

меня бы, как уродство странное,

твой образ нынешний потряс.      


Обиды нет неизъяснимее:

ты чуждой жизнью обросла.

Ни платья синего, ни имени

ты для меня не сберегла.


И все давным-давно просрочено,

и я молюсь, и ты молись,

чтоб на утоптанной обочине

мы в тусклый вечер не сошлись.

 

1930 г.

 

bead

 

 

«КАКОЕ СДЕЛАЛ Я ДУРНОЕ ДЕЛО»


Какое сделал я дурное дело,

и я ли развратитель и злодей, я,

заставляющий мечтать мир целый

     о бедной девочке моей.


О, знаю я, меня боятся люди,

и жгут таких, как я, за волшебство,

и, как от яда в полом изумруде,

     мрут от искусства моего.


Но как забавно, что в конце абзаца,

корректору и веку вопреки,

тень русской ветки будет колебаться

на мраморе моей руки.


Сан-Ремо, 1959 г.